Неточные совпадения
— Но все, извините-с, я не могу понять, как же быть без дороги; как
идти не
по дороге; как ехать, когда нет земли под ногами; как плыть, когда челн не на
воде?
Не откладывая, принялся он немедленно за туалет, отпер свою шкатулку, налил в стакан горячей
воды, вынул щетку и мыло и расположился бриться, чему, впрочем, давно была пора и время, потому что, пощупав бороду рукою и взглянув в зеркало, он уже произнес: «Эк какие
пошли писать леса!» И в самом деле, леса не леса, а
по всей щеке и подбородку высыпал довольно густой посев.
Я, с трудом спускаясь, пробирался
по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он
шел так близко от
воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет; но видно, это была не первая его прогулка, судя
по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин.
Он глубоко задумался о том: «каким же это процессом может так произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно?
Вода камень точит. И зачем, зачем же жить после этого, зачем я
иду теперь, когда сам знаю, что все это будет именно так, как
по книге, а не иначе!»
Он
пошел к Неве
по В—му проспекту; но дорогою ему пришла вдруг еще мысль: «Зачем на Неву? Зачем в
воду? Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, — зарыть все это и дерево, пожалуй, заметить?» И хотя он чувствовал, что не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно
шел? Да ведь ты в
воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как же?»
Люди толпой
шли по улицам; ремесленники и занятые люди расходились
по домам, другие гуляли; пахло известью, пылью, стоячею
водой.
Зато
по всякий год,
Обилием и чистотою
водИ пользу приношу, и в честь вхожу и в
славу.
После чая все займутся чем-нибудь: кто
пойдет к речке и тихо бродит
по берегу, толкая ногой камешки в
воду; другой сядет к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли кошка
по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и ту и другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая голову то направо, то налево. Так иногда собаки любят сидеть
по целым дням на окне, подставляя голову под солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
Задумывается ребенок и все смотрит вокруг: видит он, как Антип поехал за
водой, а
по земле, рядом с ним,
шел другой Антип, вдесятеро больше настоящего, и бочка казалась с дом величиной, а тень лошади покрыла собой весь луг, тень шагнула только два раза
по лугу и вдруг двинулась за гору, а Антип еще и со двора не успел съехать.
Недаром наши странники
Поругивали мокрую,
Холодную весну.
Весна нужна крестьянину
И ранняя и дружная,
А тут — хоть волком вой!
Не греет землю солнышко,
И облака дождливые,
Как дойные коровушки,
Идут по небесам.
Согнало снег, а зелени
Ни травки, ни листа!
Вода не убирается,
Земля не одевается
Зеленым ярким бархатом
И, как мертвец без савана,
Лежит под небом пасмурным
Печальна и нага.
— Не то еще услышите,
Как до утра пробудете:
Отсюда версты три
Есть дьякон… тоже с голосом…
Так вот они затеяли
По-своему здороваться
На утренней заре.
На башню как подымется
Да рявкнет наш: «Здо-ро-во ли
Жи-вешь, о-тец И-пат?»
Так стекла затрещат!
А тот ему, оттуда-то:
— Здо-ро-во, наш со-ло-ву-шко!
Жду вод-ку пить! — «И-ду!..»
«
Иду»-то это в воздухе
Час целый откликается…
Такие жеребцы!..
На другой день
по своем приезде князь в своем длинном пальто, со своими русскими морщинами и одутловатыми щеками, подпертыми крахмаленными воротничками, в самом веселом расположении духа
пошел с дочерью на
воды.
— Весловский, рядом, рядом
идите! — замирающим голосом проговорил он плескавшемуся сзади
по воде товарищу, направление ружья которого после нечаянного выстрела на Колпенском болоте невольно интересовало Левина.
— Живы? Целы?
Слава Богу! — проговорил он, шлепая
по неубравшейся
воде сбивавшеюся, полною
воды ботинкой и подбегая к ним.
Так они прошли первый ряд. И длинный ряд этот показался особенно труден Левину; но зато, когда ряд был дойден, и Тит, вскинув на плечо косу, медленными шагами
пошел заходить
по следам, оставленным его каблуками
по прокосу, и Левин точно так же
пошел по своему прокосу. Несмотря на то, что пот катил градом
по его лицу и капал с носа и вся спина его была мокра, как вымоченная в
воде, — ему было очень хорошо. В особенности радовало его то, что он знал теперь, что выдержит.
Кое-как дотащился я до речки Исты, уже знакомой моим снисходительным читателям, спустился с кручи и
пошел по желтому и сырому песку в направлении ключа, известного во всем околотке под названием «Малиновой
воды».
Не пожелав остаться на прения
по докладу, Самгин
пошел домой. На улице было удивительно хорошо, душисто, в небе, густо-синем, таяла серебряная луна, на мостовой сверкали лужи, с темной зелени деревьев падали голубые капли
воды; в домах открывались окна.
По другой стороне узкой улицы шагали двое, и один из них говорил...
На дачах Варавки поселились незнакомые люди со множеством крикливых детей;
по утрам река звучно плескалась о берег и стены купальни; в синеватой
воде подпрыгивали, как пробки, головы людей, взмахивались в воздух масляно блестевшие руки; вечерами в лесу пели песни гимназисты и гимназистки, ежедневно, в три часа, безгрудая, тощая барышня в розовом платье и круглых, темных очках играла на пианино «Молитву девы», а в четыре
шла берегом на мельницу пить молоко, и
по воде косо влачилась за нею розовая тень.
Осторожно разжав его руки, она
пошла прочь. Самгин пьяными глазами проводил ее сквозь туман. В комнате, где жила ее мать, она остановилась, опустив руки вдоль тела, наклонив голову, точно молясь. Дождь хлестал в окна все яростнее, были слышны захлебывающиеся звуки
воды, стекавшей
по водосточной трубе.
Утром подул горячий ветер, встряхивая сосны, взрывая песок и серую
воду реки. Когда Варавка, сняв шляпу,
шел со станции, ветер забросил бороду на плечо ему и трепал ее. Борода придала краснолицей, лохматой голове Варавки сходство с уродливым изображением кометы из популярной книжки
по астрономии.
Мочи нет, опять болота одолели! Лошади уходят
по брюхо. Якут говорит: «Всяко бывает, и падают; лучше пешком, или пешкьюем», — как он пренежно произносит. «Весной здесь все
вода, все
вода, — далее говорит он, — почтальон ехал, нельзя ехать, слез, пешкьюем
шел по грудь, холодно, озяб, очень сердился».
Обошедши все дорожки, осмотрев каждый кустик и цветок, мы вышли опять в аллею и потом в улицу, которая вела в поле и в сады. Мы
пошли по тропинке и потерялись в садах, ничем не огороженных, и рощах. Дорога поднималась заметно в гору. Наконец забрались в чащу одного сада и дошли до какой-то виллы. Мы вошли на террасу и, усталые, сели на каменные лавки. Из дома вышла мулатка, объявила, что господ ее нет дома, и
по просьбе нашей принесла нам
воды.
«На берег кому угодно! — говорят часу во втором, — сейчас шлюпка
идет». Нас несколько человек село в катер, все в белом, — иначе под этим солнцем показаться нельзя — и поехали, прикрывшись холстинным тентом; но и то жарко: выставишь нечаянно руку, ногу, плечо — жжет. Голубая
вода не струится нисколько; суда, мимо которых мы ехали, будто спят: ни малейшего движения на них; на палубе ни души.
По огромному заливу кое-где ползают лодки, как сонные мухи.
«А вы куда изволите: однако в город?» — спросил он. «Да, в Якутск. Есть ли перевозчики и лодки?» — «Как не быть! Куда девается? Вот перевозчики!» — сказал он, указывая на толпу якутов, которые стояли поодаль. «А лодки?» — спросил я, обращаясь к ним. «Якуты не слышат по-русски», — перебил смотритель и спросил их по-якутски. Те зашевелились, некоторые
пошли к берегу, и я за ними. У пристани стояли четыре лодки. От юрты до Якутска считается девять верст: пять
водой и четыре берегом.
И так однажды с марса закричал матрос: «Большая рыба
идет!» К купальщикам тихо подкрадывалась акула; их всех выгнали из
воды, а акуле сначала бросили бараньи внутренности, которые она мгновенно проглотила, а потом кольнули ее острогой, и она ушла под киль, оставив следом
по себе кровавое пятно.
Когда мы стали жаловаться на дорогу, Вандик улыбнулся и, указывая бичом на ученую партию, кротко молвил: «А капитан хотел вчера ехать
по этой дороге ночью!» Ручейки, ничтожные накануне, раздулись так, что лошади
шли по брюхо в
воде.
«Смотрите, бурунов совсем нет, ветер с берега, — говорил он, — вам не придется
по воде идти, ног не замочите, и зубы не заболят».
Мы
шли в тени сосен, банианов или бледно-зеленых бамбуков, из которых Посьет выломал тут же себе славную зеленую трость. Бамбуки сменялись выглядывавшим из-за забора бананником, потом строем красивых деревьев и т. д. «Что это, ячмень, кажется!» — спросил кто-то. В самом деле наш кудрявый ячмень!
По террасам, с одной на другую, текли нити
воды, орошая посевы риса.
Мы
пошли обратно к городу,
по временам останавливаясь и любуясь яркой зеленью посевов и правильно изрезанными полями, засеянными рисом и хлопчатобумажными кустарниками, которые очень некрасивы без бумаги: просто сухие, черные прутья, какие остаются на выжженном месте. Голоногие китайцы, стоя
по колено в
воде, вытаскивали пучки рисовых колосьев и пересаживали их на другое место.
Этому чиновнику
посылают еще сто рублей деньгами к Пасхе, столько-то раздать у себя в деревне старым слугам, живущим на пенсии, а их много, да мужичкам, которые то ноги отморозили, ездивши
по дрова, то обгорели, суша хлеб в овине, кого в дугу согнуло от какой-то лихой болести, так что спины не разогнет, у другого темная
вода закрыла глаза.
Мимо леса красного дерева и других, которые толпой жмутся к самому берегу, как будто хотят столкнуть друг друга в
воду,
пошли мы
по тропинке к другому большому лесу или саду, манившему издали к себе.
Как они засуетились, когда попросили их убрать подальше караульные лодки от наших судов, когда вдруг вздумали и
послали одно из судов в Китай, другое на север без позволения губернатора, который привык, чтоб судно не качнулось на японских
водах без спроса, чтоб даже шлюпки европейцев не ездили
по гавани!
Плавание в южном полушарии замедлялось противным зюйд-остовым пассатом;
по меридиану уже
идти было нельзя: диагональ отводила нас в сторону, все к Америке. 6-7 узлов был самый большой ход. «Ну вот вам и лето! — говорил дед, красный, весь в поту, одетый в прюнелевые ботинки, но,
по обыкновению, застегнутый на все пуговицы. — Вот и акулы, вот и Южный Крест, вон и «Магеллановы облака» и «Угольные мешки!» Тут уж особенно заметно целыми стаями начали реять над поверхностью
воды летучие рыбы.
Я все ленился ехать на берег; я беспрестанно слышал, как один
шел по пояс в
воде, другой пробирался
по каменьям, третий не мог продраться сквозь лианы.
Шлюпки не пристают здесь, а выскакивают с бурунами на берег, в кучу мелкого щебня. Гребцы, засучив панталоны,
идут в
воду и тащат шлюпку до сухого места, а потом вынимают и пассажиров. Мы почти бегом бросились на берег
по площади, к ряду домов и к бульвару, который упирается в море.
Около городка Симодо течет довольно быстрая горная речка: на ней было несколько джонок (мелких японских судов). Джонки вдруг быстро понеслись не
по течению, а назад, вверх
по речке. Тоже необыкновенное явление: тотчас
послали с фрегата шлюпку с офицером узнать, что там делается. Но едва шлюпка подошла к берегу, как ее
водою подняло вверх и выбросило. Офицер и матросы успели выскочить и оттащили шлюпку дальше от
воды. С этого момента начало разыгрываться страшное и грандиозное зрелище.
Я зачерпнул воды-то, уж и на трап
пошел, а он откуда-то и подвернулся, вырвал кувшин, вылил
воду назад да как треснет
по затылку, я на трап, а он сзади вдогонку лопарем
по спине съездил!» И опять засмеялся.
Кроме остановок, происходящих от глубоких снегов и малосильных лошадей, бывает, что разольются горные речки, болота наводнятся и проезжему приходится иногда
по пояс
идти в
воде. «Что ж проезжие?» — спросил я якута, который мне это рассказывал. «Сердятся», — говорит. Но это опять все природные препятствия, против которых принимаются, как я сказал, деятельные меры.
Собака
шла по дощечке через речку, а в зубах несла мясо. Увидала она себя в
воде и подумала, что там другая собака мясо несет, — она бросила свое мясо и кинулась отнимать у той собаки: того мяса вовсе не было, а свое волною унесло.
А меньшой сказал: «А я слыхал — волков бояться, в лес не ходить; да еще: под лежачий камень
вода не потечет.
По мне, надо
идти».
Подстегнув и подтянув правую пристяжную и пересев на козлах бочком, так, чтобы вожжи приходились направо, ямщик, очевидно щеголяя, прокатил
по большой улице и, не сдерживая хода, подъехал к реке, через которую переезд был на пароме. Паром был на середине быстрой реки и
шел с той стороны. На этой стороне десятка два возов дожидались. Нехлюдову пришлось дожидаться недолго. Забравший высоко вверх против течения паром, несомый быстрой
водой, скоро подогнался к доскам пристани.
— Пойдемте туда! — говорила она, указывая какой-нибудь бугор, и едва доходили они туда, она тащила его в другое место или взглянуть с какой-нибудь высоты на круто заворотившуюся излучину Волги, или
шла по песку, где вязли ноги, чтоб подойти поближе к
воде.
Правильных водостоков под полами не было: мыльная
вода из-под пола поступала в специальные колодцы на дворах
по особым деревянным лежакам и оттуда
по таким же лежакам
шла в реку, только метров на десять пониже того места реки, откуда ее накачивали для мытья…
Дело оказалось простым: на Лубянской площади был бассейн, откуда брали
воду водовозы.
Вода шла из Мытищинского водопровода, и
по мере наполнения бассейна сторож запирал краны. Когда же нужно было наполнять Челышевский пруд, то сторож крана бассейна не запирал, и
вода по трубам
шла в банный пруд.
В некоторых банях даже воровали городскую
воду. Так, в Челышевских банях, к великому удивлению всех, пруд во дворе, всегда полный
воды, вдруг высох, и бани остались без
воды. Но на другой день
вода опять появилась — и все
пошло по-старому.
По вечерам мельтешились тени. Люди с чайниками и ведерками
шли к реке и возвращались тихо:
воду носили.
Мы
пошли вперед
по глубокой
воде, обходя
по временам водопады стоков с улиц, гудевшие под ногами.
Тогда я решил спуститься в долину и, пока возможно,
идти по течению
воды.
Погода была пасмурная. Дождь
шел не переставая.
По обе стороны полотна железной дороги тянулись большие кочковатые болота, залитые
водой и окаймленные чахлой растительностью. В окнах мелькали отдельные деревья, телеграфные столбы, выемки. Все это было однообразно. День тянулся долго, тоскливо. Наконец стало смеркаться. В вагоне зажгли свечи.